January 25th, 2011

reading avatara

Irwin Weil: "The Novelistic Presence of Christ & Satan" (lecture 15)

Пятнадцатая лекция профессора Северо-Западного университета США Ирвина Вейла из цикла "Классика русской литературы" носит название "Беллетрестическое присутствие Христа и Сатаны" (предыдущая - о поколении Карамазовых). 

Формат: я за рулем + аудиокнига на английском + дома краткий пересказ наиболее примечательного через пост в ЖЖ. Стиль пересказа flash: то, что было интересно и (или) внове услышать. Главная цель: отметить общую логику и редкие или вовсе не встречающиеся в нашей традиции преподавания моменты (судя по личному опыту, т.е. субъективно) зарубежного подхода в лице конкретного исследователя.

==================================================================================================

Ирвин Вейл говорит о том, что со временем Достоевский стал формироваться в сторонника действующего режима в империи. Однажды с ним пересекся путь почти что реакционера Победоносцева - цариста. Последний, получив однажды от Федора Михайловича копии "Великого инквизитора" (части "Братьев Карамазовых"), задал автору вопрос относительно пробивающегося в работе атеизма: помогает ли это режиму и укрепляет консервативную позицию. В ответ он услышал необычные слова о том, что Достовеский хочет лишь "показать этот круг мировоззрения, показать, что достаточно одного пальца для убедительного доказательства позиции атеизма против целой головы, поддерживающей противоположное". Но при этом Достоевский добавил, что "весь текст романа является по себе ответом этой позиции, показывающей невозможность простого решения всех этих проблем".

Профессор рассказывает о том, что повествование Достоевского об учении отца Зосима обетает формы нового "евангелия". Учение это обретает форму комбинации казалось бы разных воззрений. И когда Алеша говорит Зосиме о том, что он счастлив в монастырском окружении, Зосима отвечает, что Алеше следует идти в светский мир и нести ему новый взгляд на мир.

Вейл сообщает о внешней оппозиции Зосиме в лице отца Феропонта, но Алеша верит в святость учения Зосимы. Однако Зосима умирает. А по устоявшемуся мнению тела святых после смерти не подвергаются разложению. Но на деле тело Зосимы оказалось иным - пришлось даже проветривать помещение, что Алеше не преминули описать как лучший аргумент в пользу "несвятости" Зосимы, из-за чего Алеша был очень удручен. В результате Алеша уходит из монастыря в поисках "святой смерти", чем, по словам Вейла, Достоевский не зря добивается исполнения слов Зосимы о том, что Алеша должен уйти из монастыря, намекая на сомнительную спорность утверждения о "несвятости" взглядов Зосимы.

Далее следует рассказ об Алеше, встретившем Грушеньку. Уже начавшая обнимать его, она быстро вскакивает, услышав о смерти старца Зосимы. Вейл пересказывает происходящее далее, откровение Грушеньки, сподвигшие Алешеньку вернуться в монастырь, на пути к возрождению своей веры.

Вейл информирует слушателей об убеждении окружающих в том, что именно Дмитрий, этот энергичный и непростой в характере человек, прикладывавший немало усилий к тому, чтобы добиться Грушеньки, убил отца семейства. Далее - о том, как Дмитрий пытается увести Грушеньку, надеящуюся на своего польского возлюбленного. Затем Вейл говорит о том, как Грушенька отвергает любые попытки Дмитрия о близости до свадьбы, о ночи, в которую Дмитрий слышит колокольчики, оказывающиеся полицейскими, приближавшимися по его душу. Вейл обращает внимание на необходимость раздеться Дмитрию перед другими, которые называют это процедурным вопросом с целью выяснить "чист ли он". Сюжет продвигается к суду, а также происходит переход к фигуре интеллектуального брата Ивана, чувствующего и себя во многом виноватым в смерти отца.

Ирвин Вейл вспоминает о том, что Зигмунд Фрейд наравне с Эдипом и Гамлетом в аспекте "Эдипова комплекса" упоминал и братьев Карамазовых. Для Вейла это серьезный знак сложности и глубины картины, созданной Достоевским.

Вейл уделяет большое внимание встрече Ивана с хорошо одетым человеком, в котором тот узнает самого Дьявола, прибывшего искушать его. В этом лектор видит и долю юмора, и еще большую долю иносказательной фундаментальности "притчи" Достоевского. После исчезновения Дьявола Иван видит пришедшего Алешеньку, сообщившего о попытке самоубийства Смердякова...

...В это время в России проходили несколько законодательных реформ. Те законы, которые работали в стране последние 20-30 лет, стали совершенно неэффективными. Это происходило во время правления Александа II, одного из наиболее либеральных царей. Идея состоялоа в сближении российских законов с западными идеями юриспруденции. Например, речь шла об узаконивании презумпции невиновности: человек невиновен, пока не доказано обратное... Эта та система, которую сегодня каждый американец знает очень хорошо, но для России тех времен она была совершенно внове...

Вейл говорит о том, что позицию по этой системе, по вопросу о "презумпции невиновности", высказывает и Достоевский в своем произведении через описание судебного рассмотрения дела Дмитрия. Вейл после описания аргументации сторон, показывает, что, например, Третьякович на самом деле думает иначе, чем говорит вслух. И это уже иллюстрация нового правила в действии, когда защитник внутренне может и не быть уверенным в правоте подзащитного, но делает это.

...Этим Достоевский показывает свое отношение к новой судебной системе, к суду человеческому, иллюстрируя свою позицию о том, что такой вариант как нельзя лучше походит к его мнению о том, что человек человека не может судить...

...Достоевский говорит о многих тяжеловесных вопросах в своем романе, и их очень легко упустить из виду...

Вейл рассказывает о потрясающем контрасте. О том, как началось разложение тела Зосимы, но того же не случилось с телом молодого человека, "молодого цветка", "срезанного посреди лета". Святой?

В завершение профессор передает мысль Достоевского о неизбежном для всех воскрешении и совершенно другом Суде. Очень Могущественном Суде. На чем и завершается ход лекции.
reading avatara

Irwin Weil: "Lev Nikolaevich Tolstoy" (lecture 16)

Шестнадцатая лекция профессора Северо-Западного университета США Ирвина Вейла из цикла "Классика русской литературы" носит название "Лев Николаевич Толстой" (предыдущая завершает обзор трудов Достоевского). 

Формат: я за рулем + аудиокнига на английском + дома краткий пересказ наиболее примечательного через пост в ЖЖ. Стиль пересказа flash: то, что было интересно и (или) внове услышать. Главная цель: отметить общую логику и редкие или вовсе не встречающиеся в нашей традиции преподавания моменты (судя по личному опыту, т.е. субъективно) зарубежного подхода в лице конкретного исследователя.

==================================================================================================

...Когда мы говорим о Достоевском и его огромном влиянии на воображение человеческое, в контексте русской литературы есть еще одно имя, которое само собой напрашивается всплыть в памяти, Лев Николаевич Толстой, живший практически в те же времена, что и Достоевский. Они были очень, очень разного рода людьми, писателями, мужчинами. И так или иначе, кажется, без обоих, таких отличающихся, невозможно представить эту литературу, целый мир, целую Вселенную этой литературы...

Ирвин Вейл говорит о том, что различия начинаются уже с самого появления на свет, изначально из тех условий, в которых росли будущие легенды. Толстой родился в сельской России, неподалеку от Тулы. В 2 года он осиротел без матери. Профессор рассказывает о Ясной поляне, а также о взрослении Толстого, полном "своего рода дебоширства". Прямо вот так и выражается наш американский друг. Затем быстро переходит к теме учебы в Казани, бывшего центром "татарской силы", далеким от Москвы, столицы. Вейл вспоминает имя математика Лобачевского, который пытался "поговорить с молодым Толстым как мужчина с мужчиной". Лобачевский признавал, что Толстой далеко не глупый, талантливый, но "почему же Вы так растрачиваете свои силы и таланты?" Толстого выгнали из университета, Лобачевский не повлиял на "дебоширство". И Лев Николаевич оказался в Москве. Затем были азартные игры, долги. "Говоря коротко, то был совсем другой Толстой, нежели известен нам широко - улыбается Ирвин Вейл, - нежели тот будущий в своем роде "проповедник", коим он стал позднее..."

В 1860-х Толстой знакомится с петербужскими писателями. В 1858 появляется собрание историй "Детство. Отрочество. Юность". Вейл говорит о том, что Некрасов, "обладавший прекрасным литературным вкусом", решает опубликовать "Детство", подписанное только инициалами "Л.Н." В это время Достоевский, даже не зная, кто же подписался "Л.Н.", прочтя "Детство", сказал: "Это талант!" Критики быстро разнесли мысль о молодом человеке, способном критиковать собственных родителей, что считалось ими "аморальным, неправильным".

Продолжая рассказ, Ирвин Вейл вводит слушателя в курс происходящего в "Детстве". Здесь он сразу же находит доказательства того, что уже тогда Толстой начал показывать свою способность показывать изнанку психологии человека, его поступков вовне и их внутренних предпосылок.

...Борьба внутреннего чувства человека и общественного устоя есть то, что у Толстого проигрывается на протяжении всей его карьеры...

...Он говорит, что реальные чувства есть не всегда то, что Вы видите на поверхности...

Ирвин Вейл в доказательства вышесказанного приводит примеры из опыта молодого Николенко - героя произведения.

...Есть известный критик по имени Мережковский, написавший эссе с заголовком "Толстой и Достоевский", в котором он постулировал мнение о том, что Толстой был "поэтом человеческого тела", Достоевский был "поэтом человеческой души"...

...Тело в руках Толстого, плоть человека в его руках превращается в нечто чрезвычайно жизнеподобное и решающее для личности...

Вейл говорит о смерти мамы Николенко, когда тому было 10 лет, но он не мог плакать. "Слезы в общем-то не могут значить ничего, утверждает писатель", - замечает Вейл. Внимание последнего отвлекается на творчество Стендаля, который говорил почти то же самое в своем автобиографическом произведении. Как утверждает Вейл, Толстой и знать не мог об этом параллельном писательском выражении похожих мыслей, о том, что оба написали это независимо друг от друга, что "парадоксально даже".

Вейл продолжает говорить о Николенко, слушавшем своего тютора лишь ради поступления в учебное заведение, на деле же отклоняя много из позиций того, исходя из своего неприятия этого человека.

"Счастливая, счатливая, невозвратимая пора детства. Как не любить, как не лелеять воспоминания о ней? Воспоминания эти освежают, возвышают мою душу", цитирует Вейл по-русски и переводит американским студентам на их родной язык. "Толстой пишет эти строки, желая возвратиться в те времена, когда бывал ребенком..." - оброняет Вейл.

Затем - о биографии Толстого, оказавшегося на фронте Крымской войны, целью которой было не допустить распространение турецкого влияния в этом регионе. Вейл описывает эту войну "серьезной в плане крови по меркам тех лет". Вейл повествует об энтузиазме Толстого в начале войны, но "затем его глаза раскрылись""коррупция, плохая организация""российское правительство было совсем не счастливо, слыша критику". "Я хотел бы быть генералом в армии, но остается стать генералом в литературе", говорит Лев Николаевич, чьи слова передает наш лектор.

Вейл проводит параллель со взглядом пьяного человека на битву при Ватерлоо, когда рассказывает об игнорируемом правительством России правдивом видении войны и ее реалий, которым (видением) Толстой был крайне недоволен. "Есть лишь одна вещь, которую я прославляю в своих работах. И нет других подобных вещей, как человеческое существование, более героических... Это герой моих историй..." - Вейл передает еще одни слова писателя. И здесь он называет "Войну и мир", которая была написана человеком, видевшим войну.

Лектор говорит о проблеме понимания самих понятий "войны" и "мира". Для каждого это свое: от бытового мира до мира в ином измерении (мира в военном отношении). "Вы не пробуете слово "война" на роль слова "битва"... Вы не пробуете слово "военная стратегия" в роли слова "генералы"... Нет, Вы погружаетесь в жизнь индивидуальную..." - углубляется в вопрос Вейл.